XIX

Изящная стилизация под XIX век

window_nofullscreen_6584

Очаровательный поручик »»»

 

Чудная фантазия »»»

 

Та же Матрена в другом сарафане »»»

 

рассказы


Очаровательный поручик

 

Злые языки поговаривали, что Федор Ильич собирается жениться из корыстных побуждений. Оно и понятно, за Юлией Львовной давно засидевшейся в девицах обещано было очень хорошее приданое. Но друзья и знакомые ошибались, Федор Ильич любил свою невесту, и предложение делал от всей души, волнуясь и страшась отказа, как и положено страстному поклоннику. Юлия Львовна не сразу дала согласие. Казалось, ее не трогали не только изящные признания Федора Ильича, но даже слезы и мольбы несчастных старых родителей, беспрестанно твердивших о скорой своей смерти, и, почему-то, связанном с ней желанием нянчить внуков. Ему она говорила каждый раз: «позвольте мне еще подумать». А старикам и вовсе пригрозила, что если они не перестанут терзать ее пустыми уговорами, она в монастырь уйдет.

Федор Ильич начал терять терпение и готов был перейти от деликатных ухаживаний к обидам и упрекам, когда Юлия Львовна, наконец, сдалась.
– При всем моем к вам уважении, Федор Ильич, – сказала она, взяв его за руку, – я не люблю вас, и вряд ли смогу полюбить, но обещаю, что, как и теперь, мы будем добрыми и верными друзьями, обещайте и вы мне то же…
Счастливый Федор Ильич согласился даже отложить свадьбу до осени, хотя и не мог понять, зачем опять нужна отсрочка, когда и так много времени прошло впустую.
На лето будущие родственники наняли дачи по соседству друг от друга, и все время проводили вместе. Гуляли, ездили верхом, вечерами музицировали или играли в шашки.
За темный пушок над верхней губкой и умение прекрасно держаться в седле Федор Ильич стал, шутя, называть свою невесту «очаровательный поручик».
Вопреки всеобщему убеждению в пылкости «усатых» женщин, Юлия Львовна была сдержанна и даже холодна. Она почти не отвечала на ласки будущего мужа, но вместе с тем не позволяла себе обижать его проявлением отвращения или неудовольствия от его нежностей. И выражения покорной обреченности не было на ее лице – она не делала из себя жертву, никогда не капризничала и не строила кислые гримаски.
Всё между ними было просто и весело. Ни с одной женщиной, даже с собственной матушкой не было Федору Ильичу так легко и спокойно. Довольно скоро отвык он подбирать витиеватые выражения, а изъяснялся без затей, как с хорошим товарищем. И всякая его идея вызывала в ней живейший отклик, ей не были чужды его дела и заботы. Можно было только удивляться тому, как верно и остроумно она рассуждает о вещах, о которых другие барышни даже понятия не имеют.
«Вот оно блаженство, думал Федор Ильич, не какая-то там жеманная пошлость – настоящее супружество, благородный союз истинно родственных душ! Ну что же с того, что она не любит меня. Может, только говорит, что не любит. Впрочем, мы теперь навсегда вместе, у нее достаточно будет времени…» Он очень гордился своей рассудительностью, тактом, терпением, и находил в них большое утешение, даже удовольствие.
Двоюродная племянница Юлии Львовны, Сонечка приехала к родным по настоянию своих родителей погостить немного. Все знают, как необходимо поддерживать родственные связи. И очень многие также знают, как это порой бывает тяжело. Вот Сонечка и стала жертвенным козленком, положенным на алтарь семейного благополучия. Сами то Сонечкины родители не очень любили Юлию, находя ее странной, и ее стариков не жаловали, считая их выжившими уже из ума. Как бы там ни было, Сонечка приехала одна. Ей было только 16, и она впервые выехала из дома самостоятельно, поэтому получила от путешествия такое удовольствие, какое только можно получить от настоящего увлекательного приключения к тому же единственного в жизни. О, что это было за прелестное создание – Сонечка! Юное свеженькое личико, умилительные ямочки на персиковых щечках, пухленькие губки над маленьким круглым подбородком, широко открытые глаза, аккуратненький носик и ресницы как крылья бабочки. Юлия Львовна души не чаяла в своей гостье, называла ее мой ангел, целовала в губы, и они подолгу гуляли в саду, держась за руки и говоря по-немецки. Федор Ильич был совсем заброшен, ему никак не удавалось пристроиться третьим к этим немецким гуляньям. Да и немецкий-то он знал с пятого на десятое. Вместо шашек по вечерам Юлия Львовна с Сонечкой играли в четыре руки, не обращая ни на кого внимания. Федору же Ильичу приходилось довольствоваться игрой со стариками в карты. Он утешал себя все тем же: много времени проведут они с Юлией вместе, все у них еще впереди.
Однажды, заполучив, все-таки, возлюбленную невесту на утреннюю конную прогулку, Федор Ильич упрекнул ее со смехом:
– Вы, мой очаровательный поручик, слишком много увлекаетесь хорошенькими барышнями и забываете друзей, нехорошо это.
Юлия Львовна улыбнулась:
– Настоящие друзья должны прощать нам наши слабости. – И уехала далеко вперед.
Лето подходило к концу, свадьба приближалась. Родственники с обеих сторон суетливо готовились к торжеству.
Как-то вечером на даче у Юлии Львовны собралась большая компания – соседи, знакомые, люди по большей части молодые и веселые. Конечно, затеяли танцы. Юлия Львовна охотно согласилась аккомпанировать. Танцевали все, кроме юного ангела Сонечки и верного Федора Ильича. Сонечка тихонько сидела возле рояля, глядела на руки Юлии Львовны и качала головкой в такт. В конце концов, Федор Ильич подошел к ней и ангажировал на вальс. Он глазам своим не поверил: Юлия Львовна вскинула на него взгляд, щеки ее вспыхнули, глаза заблестели, и во время танца она пристально наблюдала за Сонечкой и Федором Ильичом.
«Да никак она ревнует меня! – Подумал Федор Ильич. – Быть того не может. Однако, почему бы и нет? Вот уж, действительно, чем меньше женщину мы любим…. Не подлить ли масла в огонь? Что как удастся мне таким путем насладиться ее страстью? Разве я этого не заслужил?»
На следующий танец Федор Ильич снова выбрал Сонечку. Такого лица у Юлии Львовны он не видел никогда. И решив окончательно, что метод его отлично действует, принялся «подливать масла». Он нашептывал девушке на ушко разные глупости, от которых она то хихикала, то краснела, прикрывая глазки ресницами-бабочками. Он приглашал ее снова и снова, уводя в перерывах в самый дальний угол комнаты. Он садился к ней близко и обмахивал платком ее раскрасневшееся личико. Он целовал ей ручки и наливал шампанское. И совсем уже потеряв голову в своем стремлении как можно сильнее задеть Юлию Львовну, он предложил Сонечке выйти на террасу подышать воздухом. Бедное дитя, не подозревая в себе жертву любовных интриг, последовало за ним. Выходя с Сонечкой из комнаты, Федор Ильич отлично разглядел, что Юлия Львовна перестала играть и поднялась из-за рояля. «Сейчас она тоже выйдет. Как же мне ее встретить? Была не была! Рискну!». И в тот момент, когда дверь на террасу приоткрылась, он решительным жестом взял Сонечку за талию. Девушка не успела даже начать сопротивляться – Федор Ильич был отброшен от нее сильнейшим рывком в одно мгновение, он еле удержался на ногах.
– Как вы посмели!
Это было так сказано, что Федору Ильичу стало страшно, он даже заговорить смог не сразу.
– Что с тобой, Сонечка? Он ничего тебе не сделал? – Юлия Львовна погладила девушку по голове.
– Нет, Юленька, со мной все хорошо. Но я не понимаю, право, – залепетала Сонечка, – почему Федор Ильич подумал… я не давала повода…
– Я знаю, ангел мой, я все знаю. Ты ни в чем не виновата. Иди к себе, я зайду перед сном проститься.
Сонечка ушла, а к Федору Ильичу стал возвращаться дар речи. Начал он совсем робко: «Юлия Львовна, дорогая! Я всего лишь хотел…» – но понемногу взял себя в руки и приободрился.
– Вы, знаете ли, отчасти сами виноваты, бросили меня на произвол судьбы, заставили скучать. – Это Федор Ильич попытался произнести игривым тоном, слегка даже кокетливо. Юлия Львовна приподняла брови и ничего не сказала. Ее жених растолковал такой знак в свою пользу и совершенно осмелел.
– Голубушка моя! Вы меня удивляете, право, ну разве можно всерьез ревновать к этой кукле?
– Вот что я вам скажу, друг мой Федор Ильич! Никогда с моими куклами не играйте. Иначе мы поссоримся навсегда.
Больше она его не слушала, а стремительно направилась в сторону Сонечкиной комнаты.

Боже мой! До чего же хочется вернуть раз испытанное удовольствие. Все-таки Юлия Львовна может быть неравнодушной! Но с Сонечкой флиртовать больше нельзя. Федор Ильич решил переменить тактику. Целую неделю к невесте он не являлся, а присылал людей с записками. Но и тут он ничего не выиграл, только себя измучил. Добровольное заточение кончилось, идея же осталась. Бедный Федор Ильич похудел даже. Как ему было сделаться? Человеку неопытному, в подобных интригах вовсе не искушенному. Решенье пришло с самой неожиданной стороны. Вера Петровна Семечкина тоже была соседкой по даче. Уже не молодая и вовсе не красивая, а все ж дама. Она сама ни с того ни сего стала привечать Федора Ильича. Он теперь у нее на веранде с утра до вечера чай пил. Зевал, конечно, но не без эффекта, кажется: милая Юлия Львовна прискакала на лошадке и, слегка насмешливо, спросила про здоровье своего друга, не скучает ли он, и кататься позвала. Оказавшись снова на коне, рядом с любимой Федор Ильич воспрял и сделал попытку объяснения.
– Вы простите меня, друг мой, я, может быть, вел себя несколько вызывающе, – робко начал Федор Ильич. Юлия Львовна остановилась и подняла брови.
– Ах, вот оно что! Это, стало быть, с вашей стороны вызов? Хорошо. Я принимаю его.
– Позвольте мне объясниться!…
Но Юлию Львовну было уже не догнать. Умчалась.
И что же это такое! Не насмешка ли? Хорошенькая родственница отправлена восвояси, а Юлия Львовна тоже повадилась на семечкину террасу. И ровно через неделю Вера Петровна без ума от «милой Юлиньки». Говорить им надо беспрестанно и непременно по секрету. А Федора Ильича снова обе не замечают.
– Юлия Львовна! Дорогая! Вы научили меня. Вы меня победили! – Взмолился в отчаянии Федор Ильич. – Только к чему вам такая победа, ума не приложу. Я уж и так давно вами побежден.
Юлия Львовна подошла, с жаром пожала его руку.
– Друг мой дорогой! Я виновата, что-то разрезвилась неуместно. Не сердитесь, друг мой, не дуйтесь! Станем снова добрыми товарищами, как прежде. Она поцеловала его в лоб. Вот венчанье теперь уж скоро. Будьте же покойны.
И Федор Ильич вздохнул спокойно.

Злые языки поговаривали, что Федор Ильич женился по расчету. Это неправда, он искренне любит свою супругу. И живут они очень дружно.
По четвергам приятели Федора Ильича собираются у него за картами. Вот раз через залу, в которой была игра, прошла прехорошенькая женщина. Друзья все встали и раскланялись. Она, слегка кивнув, исчезла за портьерой. Кавалеры засуетились.
– Шармант!
– Розанчик!
– Кто такая?!
– Ты бы представил меня, Федор!
– Полно, господа. Пустые хлопоты. – Как будто вовсе равнодушно протянул Федор Ильич.
– Что ж она, уже занята?
– И даже очень.
– Кто такой счастливчик?
Федор Ильич улыбнулся, кажется, немного грустно.
– О, други! Не нам с вами чета. Один весьма очаровательный поручик.

 

Чуднáя фантазия

 

Вот уж и впрямь чуднáя фантазия пришла Полечке. Да мало ли приходит фантазий – посмеялась и забыла. Ан нет. В этот раз непременно захотелось ей осуществить свою странную выдумку.
В послеобеденный час, когда в доме все затихло, Полечка вышла на крыльцо и негромко позвала: «Митя! Митя!». Дворовый мальчик – босой, рыжий и веснушчатый весь с ног до головы, появился тут же откуда-то из-за угла, словно он только и ждал, когда позовет его маленькая хозяйка. Митя, сын мамашиной горничной Дуни, был только годом младше Полечки (ему исполнилось 13), но ростом почти на голову ниже ее. И вообще, рядом с ней он казался совсем маленьким мальчиком, тогда как Полечка начинала понемногу смотреться девушкой.
– Подойди поближе, не бойся, – ласково позвала Полечка, и наклонившись к самому Митиному уху, горячо зашептала что-то.
Митя посмотрел на нее, широко раскрыв глаза, потом громко отрывисто сказал: «нет!» и собрался было убежать, но Полечка удержала его за рубаху и тоненьким голосочком почти запела:
– Митя, миленький, пожалуйста, я тебе конфет дам, и пряников, и денежку дам тебе, когда мне батюшка подарит. Ну что хочешь, тебе все будет. Пожалуйста!
Мальчик кивнул молча и пошел за Полечкой в господский дом.
А через полчаса из дома вышли две нарядно одетые девочки – Полечка и с ней хорошенькая веснушчатая барышня в красивой шляпке, в шелковых чулочках, в синеньких новых башмачках, в прелестном голубом платьице. Если бы кто-то встретил их тогда, то конечно удивился бы, увидев незнакомую девочку, неизвестно откуда взявшуюся здесь. Но все вокруг спали, а те, кто не спал, заняты были делом, и детей не видел никто. Крепко держась за руки, они прошли парк, обогнули озеро и через сад вышли на дорогу.
– Куда идем-то мы, барышня? – Каждую минуту испуганно спрашивал Митя. Его ладонь вспотела, но мучительница крепко сжимала руку своей невинной жертвы.
– Мы просто гуляем, но чтобы тебя никто не увидел, уйти надо подальше, – деловито объясняла Полечка. – И как тебе идет все это, Митя! – восхищалась она. – Право, девочкой тебе быть гораздо лучше. Такая чудесная барышня, просто душка! Подруженька, милашка! – Полечка была вне себя от восторга. Она расцеловала «подруженьку» в обе щеки и заставила кружиться и танцевать с ней.
В своем восторженном забытье Полечка уводила все дальше и дальше от дома Митю. Вот они очутились уже на большой пыльной дороге, ведущей к соседскому лесу. Голова у него под шляпкой страшно чесалась, но он не смел ее трогать. Ноги гудели, зажатые в тиски новых праздничных башмаков, которые Полечка незнамо как умудрилась стащить у его матери. Спина под платьем намокла. Наверное, Полечка тоже устала от такой далекой прогулки, и они, не сговариваясь, опустились отдохнуть на пригорочек, заросший клевером и ромашкой. Девочка взялась срывать вокруг себя цветы и плести из них веночек, а Митя, тяжело дыша, лег на спину и закрыл глаза.
– Едет кто-то, – сказала Полечка, – незнакомый, кажется. Митя приподнялся, посмотрел на дорогу, ничего не увидел, посмотрел в другую сторону, и действительно, поднимая огромные клубы пыли, к ним приближался всадник. И скоро уже можно было рассмотреть его здоровенную вороную лошадь и его самого. Гусарский офицер, как на картинке, в расшитом брандербурдами мундире, с закрученными в кольца усами, с ногами, плотно обтянутыми чикчирами, и ментиком на левом плече, остановился возле них и спрыгнул на землю. Дети встали ему навстречу. Полечка слегка присела в знак приветствия. Гусар церемонно поклонился.
– Добрый день, сударыни, – сказал он, приветливо улыбаясь. – Как же это вы одни тут в чистом поле? Не заблудились ли часом? Может быть вас проводить?
– Нет, merci, – ответила смелая Полечка, – мы не далеко здесь живем, вон там наше именье – она махнула рукой в сторону дома, – а теперь мы просто гуляем и присели отдохнуть.
– Так мы с вами соседи! – обрадовался офицер. – Позвольте рекомендоваться – Олег Юрьевич Бобров. Вы, может быть, слыхали о батюшке моем, помещике Юрии Дмитриевиче, и Бобровка наша не далеко совсем.
– Конечно! – откликнулась весело Полечка. – Мы отлично знаем вашего батюшку, он к нам на папенькины именины приезжал.
– А вы, стало быть, Сергея Ильича дочки?
– Да, я его дочка Полина.
– Очень рад, Полина Сергеевна, очень рад, позвольте вашу ручку.
И гусар поцеловал руку смущенной и гордой Полечке, а затем оборотился к Мите, который не смел поднять глаза от страха и, глядя на свои башмачки, тяжело дышал.
– А-а э-это…– протянула Полечка, – это…
– Вероятно ваша кузина? – улыбнулся офицер.
– Да-а. Это Юленька, она у нас гостит.
– Позвольте же, сударыня, и вашу ручку.
Митя попятился и спрятал руки за спину.
– Простите мне мою дерзость, – сказал офицер, но при этом он вовсе не выглядел смущенным или раскаявшимся, а напротив, улыбался во весь рот очень даже задорно. – Я вовсе не хотел обидеть вас, милая Юленька! Надеюсь, вы ко мне не будете в претензии. И все же осмелюсь доложить вам, что вы прелесть. Совершенная прелесть! – Он громко, озорно расхохотался и вдруг, так быстро, так неожиданно шагнул к Мите. Никто ничего не успел сообразить. Олег Юрьевич взял в свои руки Митино пылающее лицо и крепко поцеловал его в губы. Снова рассмеялся, вскочил на лошадь и поскакал прочь.
Не помня себя, не разбирая пути, Митя бросился бежать через поле, а ошарашенная Полечка стояла на месте и только всплескивая руками, кричала сначала вслед офицеру:
– Какой вы наглец! Я папеньке скажу!
А после уже далеко бежавшему мальчику:
– Митя! Постой же! Вернись! Митя!
На другой день Полечка проснулась очень рано. Она второпях натянула платье, подобрала волосы кое-как и побежала на двор разыскивать Митю. И хотя Полечка именно его и искала, она вздрогнула, когда Митя шагнул ей навстречу из-за старой конюшни. В руках у него был сверток – аккуратно сложенные и завернутые в чистый ручник голубое платьице и чулочки. Шляпку он тоже держал в руках.
– Митя, милый, ты прости меня! – затараторила Полечка. – Я тебе все, что хочешь теперь достану. Ну вот те крест! Все, что хочешь!
Митя молча разглядывал свои босые ноги. Полечка потрясла его за плечи.
– Ну что ты молчишь? Ну, скажи мне, чего тебе хочется?
Он взглянул на нее мельком, но снова потупился и вздохнул.
– Говори же, не бойся!
– Вы вот что, барышня, – он кашлянул, опять тяжело вздохнул, – вы позвольте мне вот это, вещички эти, то есть, у себя оставить.
– Ты хочешь платье и шляпку? – не на шутку удивилась Полечка. – Ну, изволь. Ведь я обещала, что захочешь… Только…– Она не сказала ему ничего больше, повернулась и пошла медленно к дому. На пороге остановилась, тихонько хмыкнула и проговорила себе под нос:
– Зачем ему? Что за чуднáя фантазия?

 

Та же Матрена в другом сарафане

 

Мне Варвара Петровна говорит:
– Ты, Егорушка, мало на воздухе бываешь. – Не так о здоровье моем беспокоится, как хочет, чтоб ушел.
– А я, – говорю, – ничего, я могу и пойти.
Оделся и поплелся по улице, куда глаза глядят. К ней повадился ходить какой-то; военный, что ли, в отставке – никак не понять. И очень уж охоч до рюмочки. Может он к ней за тем и ходит. Конечно, я и слова ни в жизнь не скажу – не такое воспитание. Да и что мне до нее, она ведь мне так только считается родственницей. Хоть жаловаться и грех – денег за квартиру не просит, но все равно у нее на квартире я себя как дома не чувствую. Вот и сейчас уж темно и холодно, а я гулять отправлен, точно наказан. Вот бы хорошо мне совсем отсюда уехать, наняться на пароход матросом или кондуктором на поезд, и айда. И то, не век же в приказчиках быть. До чего осточертела мне лавка!
За такими мыслями забрел невесть куда. Стою, по сторонам озираюсь, вид, наверное, имея весьма глупый. Подходит ко мне старичок какой-то, я только рот открыл спросить, как выйти-то отсюда, а он сам мне:
– Ты что ли Саша?
Я зачем-то говорю: «Саша».
– Ну, пойдем. – Повернулся и пошел потихоньку. Я за ним.
Иду, думаю, сказать, что не Саша-то? А то и вовсе уйти на все четыре стороны, он и не обернулся ни разу, не обеспокоился, иду я за ним, или нет. Но любопытства ради смолчал, и не отстал от него. Только совесть кольнуло немного: что ж тот-то, Саша который, так и стоит, и ждет, что придут за ним? Ну, ничего, чай не маленький, видать мне ровесник, отыщется как-нибудь. Тут и разрешится недоразумение. В полицию-то, поди, за обман не сведут меня, разве что побьют маленько? Э! Как бы не так! Не дамся. Убегу. Раскуражился, осмелел настолько, что спрашиваю:
– Долго еще идти-то нам, дяденька?
– А ты устал что ли?
– Нет.
– Ну и иди себе.
Чудно. Слыхал я, бывают лихие люди. Что как он к ним ведет меня, в самое разбойничье логово? Грабить да убивать, пожалуй, не стану. Нипочем не соглашусь. Так и скажу, господа разбойники, что хотите делайте со мной, на такие дела никак я не гожусь. И все закричат: убить его, убить, коли так! Но главный их заступится и возьмет меня к себе денщиком, навроде ординарца. Что ж делать, останусь ненадолго. День-два поживу, прислужу ему. Дело, чай, нехитрое: подай-принеси, проследи за платьем, за сапогами, чтоб в порядке были. Хоть на дела их с ними не ходишь, а такого, пожалуй, наслушаешься и насмотришься! А как явится Саша тот, я ему скажу, бежим отсюда. Вот и товарищ мне будет. Вместе-то куда лучше. Наймемся на пароход матросами или в кондукторы на поезд.
– Эй, малый! Куда разбежался-то? – это я замечтался так, что быстро зашагал и далеко вперед от дядьки того отошел. – Сюда нам, – свернули на другую улицу, фонарей на ней нет, темнотища!
Митяй из соседней лавки рассказывал, такие бывают господа, что любят иметь при себе молодых парней. Брат его недавно поступил на такое место. Слуга-не слуга, живет на всем готовом, не делает почти ничего, да еще и жалованье каждый месяц получает. Я сначала не поверил, а Митяй гогочет: «Правда, правда! Маленький ты что ли? Такие господа с женами не живут, а берут себе мальчика и его вместо жены держат». – Сердце у меня часто-часто забилось. Доведет меня старичок этот, оставит. А там и не шайка головорезов вовсе, а один холеный толстый барин, развалился на диване в расстегнутом халате, смотрит масляными глазками: «Подойди ко мне, Саша, не бойся, дай я тебя поцелую». – Ох. Только б не это, господи! Впрочем, что мне, от увальня сбежать не штука.
– Сюда, сюда. Уж скоро.
Снова повернули. Луна показалась, посветлело малость. К хорошим, смотрю, домам выходим, купеческим по всему. Вот, старик скажет, привел, получайте вашего Александра. А там семья как заголосит: «Не тот, не наш это!» – Да как зарыдают, да закричат: «Куда нашего Сашку дел самозванец!» – А старичка-то уж след простыл. Они за меня: «свести его в околоток!» – Там, на ночь глядя, разбираться не станут, скажут, жди до утра. Закроют и уйдут. Ох, если б бог дал найти там товарища. Мы бы, может, и выбраться сумели. А нет – так отпустили б нас утром, разобравшись, что ни он, ни я не виноваты: «Летите соколы на все четыре стороны!» Тут бы и наняться нам …
– Пришли, заходи.
С темных сенцов-то в комнату войдя, ослеп сперва, с минуту не видел ничего, а слышу только:
– Привел, Макарыч?
– Привел, Наталья Спиридоновна, слава богу.
– Ну и ступай, голубчик, ступай.
Развиднелось у меня в глазах-то. Вижу стол с разными харчами, самовар и штоф водки, за столом сидят барыня какая-то, полная, в цветастой кофте – ни дать ни взять наша Варвара Петровна, а супротив нее, господин, худенький, вылитый наш отставной красавец и тоже рюмочкой занимается. Вот толстая барыня мне и говорит:
– Что же ты, Саша, иди ко мне ближе, не робей, дай разглядеть тебя хорошенько, вишь ты какой вырос! Небось, не помнишь меня совсем? А я вот и есть тетка твоя троюродная, Наталья Спиридоновна. Будешь помогать мне приказчиком в лавочке и дома по хозяйству, как и было условлено. Даша! Вот Даша, покажет тебе твое место, отдохни, поешь, и помоги ей после на кухне. Ну, иди теперь, да смотри, старайся!
Я из комнат-то вышел вслед за Дашей этой, но дальше в дом не пошел, как узнал дверь в сени – мигом юрк туда, оттуда во двор, а со двора на улицу. Вот так приключение! За другого себя выдал, через весь город прошел, чего ни ждал только, ко всему был готов, но не к такому. Вот тебе и лихие люди, и новый товарищ, и корабль, и путешествия. Делать нечего – поплелся восвояси. Неужто не уйти от судьбы-то?

Обсуждение закрыто.