*** У В ***

послушать аудиоверсию

window_nofullscreen_6584рассказы из цикла «Страна Упущенных Возможностей»


Исчезновение

В стране Упущенных Возможностей, в городе Неудовлетворенном, на улице Вздохов, в маленькой квартирке в цокольном этаже жила сорокалетняя девица по фамилии Печалина, а имени ее никто не знал. Мадемуазель Печалина жила очень тихо и скромно. Родных и друзей у нее не было, поэтому жители улицы Вздохов не сразу заметили, что ее уже довольно давно нигде не видно.
Раньше всех спохватился бывший нотариус Воронин, проживавший на первом этаже, прямо над Печалиной. Он остановил на лестнице своего соседа, худенького лысоватого студента лет пятидесяти и высказался в том роде, что недурно было бы спуститься и посмотреть, не случилось ли чего. Но студент был человеком до крайности застенчивым, он покраснел и стал ссылаться на занятость.
– У меня и у самого куча дел, – сказал бывший нотариус, который в действительности от безделья просто не знал, куда себя деть. – Но нельзя же так оставлять. Вот, жалуемся потом на нечуткость и равнодушие, а сами-то что же?
От таких речей студент покраснел еще больше. Его в нечуткости никак нельзя было обвинять, наоборот, он был человеком чрезвычайно чувствительным и от того пойти с соседом отказался. Он заперся у себя в комнате и принялся зубрить.
Зубрить в подобных обстоятельствах оказалось совершенно невозможно. Сначала его сильно клонило в сон. И вместо того, чтобы спрягать латинские глаголы, студент думал все время о своей пропавшей соседке – «как она там?» Ему привиделся ее кроткий взгляд и слабая улыбка на бледном лице, и на него нахлынули ужасные предчувствия. Пожилой студент вскочил и с невероятной легкостью во всем теле бросился вниз по лестнице.
Возле двери мадемуазель Печалиной стоял участковый милиционер. И дворник с ним.
«Наверное Воронин вызвал» – подумал студент.
– Вы очень кстати, гражданин студент! – бодро поприветствовал его участковый, – понятым будете.
– Как, то есть, простите, понятым? – смутился студент.
– Очень просто, – милиционер шлепнул дверь ладонью, – будем вскрывать, протокольчик составим.
Тут уж студент не нашелся что ответить и окончательно расстроился.
Дверь оказалась открытой, вскрывать не пришлось. Они вошли.
Маленькие темные комнатки пахли ванилью и старой мебелью. Все было чисто вымыто, аккуратно расставлено и застелено кружевными салфеточками. В квартире никого не было.
– Никаких следов борьбы, полный порядок, – разочарованно протянул милиционер и уселся за низенький столик, чтобы писать.
– Оказия. – Заявил дворник очень убедительным и авторитетным тоном.
Милиционер заставил студента расписаться, тот поставил, не глядя, свою закорючку. Дворник с участковым удалились, и студент остался один.
Дверь шкафа тихонько заскрипела, раскрываясь. Студент подумал, что это кошка, наклонился и позвал – «кис-кис». Но кошки не было, а из-за двери шкафа глядела на него соседка Печалина.
– Ушли? – спросила она заговорческим шепотом.
– Да-а. – удивился студент. – Но, позвольте, как же вы… С вами все в прядке? – Он пошел ей навстречу и помог выйти из шкафа. – Разве можно так… мы, всё же, беспокоимся…как же… – бормотал он все время.
– Я не хотела их видеть. Вообще никого не хотела видеть.
– О, простите. В таком случае я… – Он хотел немедленно покинуть маленькую, уютную квартирку.
– Нет-нет, – сказала она ласково, – вы останьтесь. И она провела мягкой теплой ладонью по его щеке. – Я не хотела никого видеть. Кроме вас.
По привычке студент смутился, было, и покраснел, но тут же взял себя в руки и решительным жестом обнял девицу Печалину за талию.
– Чудесно!.. Волшебно!.. Невероятно!.. – шептал он, целуя ее губы, нос и глаза. – Зачем я не пришел раньше! Какое наслаждение! Это просто сон! Сон!
И действительно. В самый кульминационный момент любовной игры студент вздрогнул и проснулся.
Он сидел над своими конспектами смущенный и подавленный. Он думал о том, что все-таки надо бы спуститься и узнать, что стало с соседкой. И о том, что из-за своей проклятой застенчивости никогда не решится на это. Он сидел и думал до самого утра. И до самого утра горел свет в его квартире на улице Вздохов, в городе Неудовлетворенном, в стране Упущенных Возможностей.

Посылка

Такого переполоха на тихой неприметной улочке давно не наблюдалось. По улице шел почтальон – само по себе уже явление редкое. А в руках у него – это уж вовсе небывальщина – огромная коробка. Изредка почтальон приносил сюда скорбную телеграмму или извещение о денежном переводе на мизерную сумму. Письмо, как правило, заказное, казенное, и то было событием, а тут – посылка! Почтальон и сам осознавал всю важность происходящего и гордо шествовал, улыбаясь и раскланиваясь направо и налево, несмотря на тяжесть своей диковинной ноши. На коробке красиво красными чернилами написано: «страна Упущенных Возможностей, город Неудовлетворенный, улица Вздохов, профессору Незнанскому». Наконец почтальон остановился, поставил коробку на землю и обратился к вездесущим старушкам.
– Где у вас тут профессор живет?
Так как он редко бывал на этой улице, то не находил ничего предосудительного в том, что не знает адресата. Тем более что все готовы были ему услужить, заодно удовлетворив свое любопытство.
– Какой профессор, милок! – отозвались старушки, жадно разглядывая ящик. – У нас профессоров здесь сроду не живало. Из всех ученых один студент только и есть, вон его окошечко.
– Постой, постой, Ивановна, так студент-то Незнанский!
– Да что ты! Не путай!
– Ей богу Незнанский! Я ему тетрадь носила, он тетрадь на той неделе обронил.
– Вы, снесите студенту, может он знает.
Почтальон уселся на ящик, немного передохнул, выкурил папироску и отправился куда указали. Дверь ему открыл худенький лысоватый человек лет пятидесяти.
– Господин Незнанаский?
– Да, это я, – сказал худой человек и заметно смутился.
– Получите посылку.
– Посылка? Мне? Вероятно это ошибка.
– Адрес верный. Вы господин Незнанаский? – почтальону не хотелось вдаваться в подробности ученых степеней и званий, а еще больше не хотелось тащить тяжелый ящик назад.
– Да-а, – неуверенно отозвался студент.
– Поздравляю с получением, – почтальон сделал неопределенный жест рукой и поспешно удалился.
В коробке были только бумаги. Кипа бумаг, перевязанная ленточкой. А сверху – маленький конвертик. Студент Незнанский вскрыл его и прочел:
«Дорогой профессор! Наконец-то у нас появилась счастливая возможность писать к Вам.
Двадцать лет назад, когда Вы, расстроенный неудачей, бесследно исчезли, все мы страшно переживали за Вас, не знали что и думать, места себе не находили. Но прошло немного времени, мы успокоились, взяли себя в руки и нашли в себе силы продолжить ваши уникальные исследования. Представьте себе, наш дорогой профессор, что Вашим скромным последователям удалось довести эксперимент до конца и получить сногсшибательные результаты, которые мы прилагаем к этому письму. Все Ваши предположения и расчеты полностью оправдались. Браво профессор! Вы гений! Примите наши искренние восхищения и поздравления.
Но, дорогой учитель! Каково же было наше изумление, когда мы узнали, что удрученный и обескураженный провалом, мнимым, заметьте провалом, Вы удалились в никому неизвестную страну и снова стали там простым студентом. Многие из нас до сих пор отказываются верить этому. Неужели это правда, профессор?!
Умоляем Вас! Возвращайтесь скорее к нам. Вы нужны нам! Мы Вас любим и ждем! Вместе мы продолжим исследования и добьемся еще больших результатов. Это несомненно!
Вам передает привет мадемуазель Варвара. Впрочем, она сказала, что Вы не знаете ее имени, а фамилию свою она не захотела назвать. Благодаря ей узнали мы о Вашем местонахождении, за что несказанно благодарны этой милейшей особе.
Ваши преданные ученики, а теперь и сами профессора, Бирюков и Ласточкин».
Незнанский трясущимися руками отложил письмо и набросился на бумаги. Он шептал что-то, что-то восклицал, улыбался и хмурился, руки его дрожали от волнения и азарта.
За спиной Незнанского раздалось неестественное покашливание, такое, каким хотят привлечь внимание. Студент обернулся и увидел, что в незапертую дверь проник сосед Воронин, бывший нотариус.
– Посылочку получили?
– Да, видите ли… Из-за границы.
– Что вы говорите!
– Вы очень кстати зашли. Мне необходимо с вами посоветоваться.
– К вашим услугам.
– Видите ли… не знаю даже как сказать…
– Ну, не волнуйтесь.
– Одним словом мне нужно уехать.
– Как вы сказали?
– Мне пришло письмо из-за границы, меня ждут там, я жил там раньше, я только теперь понял, какую совершил ошибку! Я должен вернуться.
Нотариус посмотрел строго и задумчиво произнес.
– Выехать из страны? Но, вы же знаете что это невозможно.
– Послушайте, Воронин, иногда случается так, что люди исчезают. Вот соседка снизу, например, помните, вы мне говорили?
– И что же?
– Вы не допускаете мысли, что может быть они…
– Не допускаю. Выехать из нашей страны невозможно. Забудьте об этом.
Они помолчали.
– Со своей стороны могу обещать только, что этот разговор останется между нами. – Сказал бывший нотариус и ушел.
– Все пропало! – Горестно воскликнул студент и зарыдал. – Все пропало! Я так и останусь здесь. Я так и умру в этой проклятой стране Упущенных Возможностей.

  Надежда

 Строгий таможенник во всем зеленом наклонился над ней:
– Вы знаете наши правила, мадемуазель?
– Да.
– Тем не менее, мой долг ознакомить вас с инструкцией. Прочитайте и распишитесь, где указано.
Она взяла толстую папку, быстро пролистала и поставила несколько подписей.
– Теперь я могу войти?
– А как же карантин! Вы, все же, не знаете наших правил, и я настоятельно рекомендую вам с ними ознакомиться.
– Я знаю все, что нужно.
– Неужели? И то, что перед тем как войти, каждый обязан подумать несколько часов?
А после еще выслушать несколько часов уговоров. Думайте.
Таможенник уселся на скамеечку, положил перед собой большие круглые часы и уставился на них. На стене, прямо над его головой висел герб с изображением птицы без крыльев на фоне двух огромных букв У и В. Такой же герб, только маленький, был прикреплен к его зеленой фуражке.
– Я все уже обдумала.
– Но не прошло еще и получаса.
– Я решилась.
– В таком случае мы могли бы сократить процедуру и перейти сразу к уговорам. Милая барышня! – Начал он чрезвычайно патетически и фальшиво. – Вы еще так молоды! Как только вы войдете в эту дверь, возможности вернуться уже не будет! Подумайте о том, что вы оставляете навсегда…
Она встала и не заметила, как из ее рукава выпала небольшая бумажка в тетрадную клеточку.
– Вам не уговорить меня.
– Ну, если вам угодно, – заканючил таможенник, – у меня там, знаете ли, еще большая очередь…. Так и быть, проходите!
И он зазвенел ключами, открывая громоздкую железную дверь. А когда девушка вошла в нее, тщательно запер все замки, поднял клетчатую бумажечку и прочитал: «Страна Упущенных Возможностей, Город Неудовлетворенный, улица Вздохов».
Маленькая худенькая девушка, совсем еще дитя вышла на улицу из-за громадной железной двери. Она подставила солнцу свое хорошенькое личико и подумала: «Как странно! Здесь такое же солнышко светит и так же птицы поют. И деревья, и цветы, здесь все совсем как у нас! Однако я должна идти». Тут она обнаружила, что потеряла бумажку с адресом, которую положила за рукав. Но это совершенно не обеспокоило нашу путешественницу. Она и так отлично помнила адрес. Она слышала о нем с самого раннего детства и давно мечтала оказаться в этой стране. Мысль о том, что ее привело сюда, заставила девушку собраться с силами и прибавить шагу.
Наконец долгое скучное путешествие было окончено и оставалось только спуститься по маленькой боковой лесенке в цокольный этаж.
Худенький лысый старичок с толстой тетрадью подмышкой окликнул девушку.
– Прошу прощения! Вы ищете кого-то? Но, там внизу никто не живет.
– Я знаю. Видите ли, теперь здесь буду жить я.
– О! – Это все, что он смог сказать. Он смотрел на нее во все глаза, широко раскрытые от изумления. Какая очаровательная девушка! Как она могла здесь оказаться? Ее лицо показалось вдруг каким-то знакомым, родным даже. Она улыбнулась самой кроткой и приветливой улыбкой.
– Вы, наверное, профессор Незнанский?
– Но!…
– Моя мама рассказывала мне о вас. Она жила в этом доме, давно, еще двадцать лет назад, вот там, в цокольном этаже. Вы, может быть, помните ее? Ее зовут Варвара! Ой, простите, она же говорила мне, что здесь никто не знал ее имени.
– Я помню ее. Но вы! Как же вы здесь? Зачем?
– Меня зовут Надежда. Я приехала, что бы помочь вам.
– Мне?
– Вам. И всем другим тоже. Ведь отсюда можно уехать и я покажу вам как. Я знаю путь!
– Умоляю вас! Тише!
– Давайте войдем.
Незнанский вошел за девушкой в темноватую, маленькую, но очень уютную квартирку. Когда-то давно он уже заходил сюда. Или это был только сон?
– Прошу вас, садитесь. – Надежда сразу по-хозяйски засуетилась, принялась смахивать отовсюду пыль и расстилать получше кружевные салфеточки. Наконец она закончила прибираться и сама уселась подле старика.
– Профессор! Дорогой! – горячо заговорила девушка. – Я приехала за вами, я помогу вам выбраться отсюда.
– Милое дитя, я уже слишком стар. Нет, нет, не возражайте, я чувствую, что останусь здесь уже до конца. Помогите лучше другим. Правда, это может быть опасно для вас.
– Я не боюсь, ведь я приехала только за этим.
Незнанский ушел, и Надежда осталась одна. Но ненадолго, вскоре со всей улицы Вздохов, а потом уже и со всего города к ней стали приходить люди. Иногда она сама уходила куда-то. Возвращалась далеко за полночь. И до утра горел свет в маленькой квартирке Надежды, в цокольном этаже на улице Вздохов, в городе Неудовлетворенном, в стране Упущенных Возможностей.

Свято место

Автобус остановился на проспекте Разочарований – улица Вздохов слишком узка, она старая. Кто знает, возможно, самая старая в городе Неудовлетворенном. К автобусу подошел экскурсовод, вернее, подошла. Высокая полная женщина с копной фальшивых волос на голове. Она заверила учительницу, что прекрасно справится сама. Мол, той совсем не нужно вместе с классом идти на экскурсию. Таких экскурсий для учеников эта женщина в парике уж сотни провела, и все они прошли без сучка без задоринки, а учителя и родители, и прочие сопровождающие только мешают. Учительница не стала возражать, обрадовалась даже нежданной передышке. Экскурсионная группа выгрузилась и, дружно толпясь, потянулась вдоль по узкой улочке. Они с шофером остались в автобусе одни.
– Пять лет вожу учеников, – сказал шофер, глядя в след уходящей пестрой компании, – и всё никак не могу понять.
– Чего же? – Кротко отозвалась учительница. В сущности, она уже знала его ответ.
– А вот этих, которые взрослые.
Следует отметить, что из автобуса с надписью «школа» вышел класс весьма неоднородный по своему составу. Всего человек около двадцати, и только половине из них можно было дать на вид, двенадцать лет, остальные же выглядели совершенно как взрослые, некоторые начинали даже смотреться пожилыми, одеты только были так же, как маленькие одноклассники. Такое зрелище действительно могло резануть глаз. Но разве что человеку несведущему, например, иностранцу. От коренного жителя страны Упущенных Возможностей странно слышать подобные замечания.
– Они не взрослые. Только выглядят так. Но по-прежнему остаются детьми, не способными к полноценной самостоятельной жизни.
– Умом-то я, вроде бы, понимаю. Сам разговаривал с ними – совсем наивные. Но всё равно никак не привыкну. Дико видеть.
– А вы, простите, раньше кем были?
– Раньше? А! Про детишек этих великовозрастных спросил? Догадались, что нездешний? Правильно догадались. Я бизнесменом был. Девятью магазинами владел. Да-а. Теперь уж это значения не имеет.
Учительница вздохнула:
– А я здесь родилась.
И оба они замолчали, погрузившись каждый в свои размышления.
Тем временем по улице Вздохов энергичная экскурсоводша вела свою незрелую паству, объявляя во всеуслышание:
– Дети! Легенда гласит, что когда-то в этой квартире жила женщина, то есть она была девица, но вы все равно не чувствуете разницы, так что… В общем тетенька одна жила. Она исчезла неизвестно куда. Думали, что бесследно…
– А как эту тетеньку звали?
– Этого дети, никто не знал. Все вопросы в конце экскурсии, а сейчас внимательно слушаем. На чем я остановилась?
– Думали, что бесследно! – нестройным хором закричали все.
– Правильно. Так вот… Кучнее, ребятки, кучнее, не растягивайтесь!.. Так вот квартира пустовала, обрастала слухами. Поговаривали, что в шкафу… кстати, в шкаф не лазить! Нет там ничего, никакого портала перемещений! И вообще это не тот давно уж шкаф, бутафорский. Всё это, дети, было очень давно, никто из вас тогда еще не родился. А, может быть, и вовсе ничего не было. – Последнюю фразу она пролепетала еле слышно, под нос себе. – Так или иначе, со временем в этой квартире поселилась Надежда. Она никогда не спала, так гласит легенда, много помогала людям, до сих пор в народе почитается чуть ли не святой. После ее смерти правительством было принято решение придать народным паломничествам в квартиру на улице Вздохов организованный характер в виде экскурсий. Домашнее задание: посмотреть в учебнике год принятия этого мудрого решения.
Легендарная квартирка в цокольном этаже всех желающих вместить не в состоянии. Оно и понятно, помещение это, вполне пригодное для жилья одинокой женщины, на большое количество народа никак не рассчитано. На три дома по улице вздохов растянулась очередь из паломников. Наша группа пристроилась в хвосте. По принятии вышеозначенного решения, окно в малюсенькой кухоньке переоборудовали: из него сделали дверь на выход, пристроив широкую бетонную лестницу. Так что очередь продвигалась весьма динамично. В квартире не принято задерживаться, смотрители строго следят за этим. Да и обозревать-то в священном месте особенно нечего. Скромная мебель, пожелтевшие кружевные салфеточки на комоде и прикроватной тумбочке. Старая серая лампа на подоконнике. Ничего особенного. Тем не менее, всякий входящий ощущает непередаваемый душевный трепет. На кого-то находит тоска, на кого-то умиление. Все чувства обостряются, нередко меняясь на противоположные. Добрые ожесточаются, жестокосердные исполняются раскаянья; приободряются вялые и робкие, настораживаются в сомнении бесшабашные. Случаи падения в обморок, каталепсии, истерических припадков никого здесь не удивляют. Толпа обходит комнату полукругом, по специально выстеленной полотняной дорожке. Вдоль шкафа и окна, мимо кровати в кухню на выход. Вздыхают, перешептываются – никто не смеет громко говорить. Внезапно вон из строя вырывается высокий полный мужчина лет тридцати, в ярко-оранжевом свитере. Тугие, словно надутые воздухом щеки его пылают неестественно интенсивным румянцем. Прежде чем смотрители успели среагировать, он со всего размаху плюхнулся на кровать, сложил замочком руки на выдающемся животике, закрыл глаза и замер.
– Гражданин! – Опомнилась смотрительница. – Немедленно встаньте! Здесь лежать запрещено!
Она схватила огромную руку двумя своими маленькими и потянула изо всех сил, ничего при этом не добившись – нарушитель лежал как убитый. Другие смотрители активно пробирались на помощь.
– Вы что не видите, это же ребенок! Оставьте мальчика в покое, я сейчас его заберу! – Закричала из толпы знакомая нам женщина-экскурсовод.
– Смотреть надо лучше за своими детишками. – Ворчливо, но вполне уже мирно откликнулась смотрительница. – Проходите, граждане, не скапливайтесь.
Поравнявшись с кроватью, экскурсоводша сдвинула парик на затылок, наклонилась и что-то прошептала на ухо лежащему. Он открыл глаза, посмотрел на нее внимательно и удивленно. Женщина кивнула ему, будто в ответ на вопрос, слышный только ей одной. Медленно разогнулась и, не оглядываясь, зашаркала к выходу вместе со всеми.
По дороге к автобусу кто-то из детей задумчиво притих, кто-то, напротив, чрезвычайно возбужденно и много говорил. Экскурсоводу задавали вопросы, в том числе такие, что прежде были не просто запрещены – немыслимы.
– Да, Надежда приехала из-за границы. Да, по доброй воле. Действительно, она каким-то образом помогала людям выбраться из страны.
Мудрые власти пришли теперь к выводу: население никак не сокращается. Наоборот. На горизонте даже замаячила проблема перенаселения. Это в нашем-то тихом омуте. Так, что, подумали «наверху», всякие эти Надежды государству вреда нанести не могут. И позволили говорить открыто. Привыкли быстро. Некоторым теперь и невдомек, чего это такого раньше боялись?
Учительница разглядела своих издалека. Она уже соскучилась сидеть вдвоем с неразговорчивым шофером, выбежала навстречу.
– Ну как? – спросила с искренним участием.
Ученики на разные голоса, перебивая друг друга, принялись делиться впечатлениями. Она весело кивала, гладила по головам, подсаживала, но почти не слушала. Все внимание учительницы сосредоточилось на женщине-экскурсоводе. Они смотрели в глаза друг другу, словно заговорщики, или влюбленные, единственные в мире говорящие сейчас на одном языке, знающие одну тайну, дышащие одним дыханием. Наконец ученики уселись и женщины, не разделенные больше ребячьей ватагой, приблизились вплотную.
– Ну как? – снова спросила учительница.
– Как видите, – спокойно ответила экскурсовод, – минус один.
– О, как я жалею, что не пошла!
– Не стоит. Все равно ничего бы не увидели.
– Не может этого быть. Перемена наверняка очевидна! Во взгляде, в манере говорить.
– Я с ним не говорила. После этого – нет. Видела только, как он уходит. Все детишки вышли вместе и сбились в кучку, а он – чуть погодя и пошел в другую сторону. Свитер конечно снял.
– И не оглянулся?
– Нет. И ребята ничего не заметили.
– Сейчас заметят. Что я им скажу?
– Что-нибудь. Всё равно. Они не будут долго над этим задумываться. Дети.
– Нет, знаете, они всё понимают. И всё чувствуют. Иногда лучше нас с вами.
– Ну, счастливо. Приезжайте еще.
– Все на месте?! – Громко, с ложной строгостью спросил шофер.
– Димы нет! Димы нет! – закричали с мест.
– Ребята, минуточку внимания! – Срывающимся голосом объявила учительница. – Дима больше не будет с нами учиться. Он стал взрослым.
Гробовая тишина объяла школьный автобус. Он медленно развернулся и поехал по проспекту Разочарований, мимо улицы Вздохов, в городе Неудовлетворенном, в стране Упущенных Возможностей.

Флажки

На улице Вздохов, впрочем, как и во всем городе Неудовлетворенном, да что уж там, по всей территории страны Упущенных Возможностей, автобусных остановок гораздо больше, чем это нужно для нормальной работы общественного транспорта. Дело в том, что автобусы останавливаются не у всякого стеклянного павильона со скамеечкой. И это совершенно справедливо, слишком уж много стоит их вдоль дороги. Двери «домика на колесах» гостеприимно распахиваются приблизительно возле каждого седьмого прозрачного полудомика. Для удобства пассажиров истинные остановки отмечены красным флажком на крыше. Так что выражение «перенесли остановку» означает здесь всего лишь укрепление флажка на другой конструкции. Зачем нужны все остальные, «безфлажковые»? Очень просто, в них живут бездомные. Спят и едят они, как правило, на скамейке, а нехитрое имущество держат, соответственно, под ней. Бывает и наоборот. При всём при этом наибольшим престижем среди обитателей пользуются остановки, на которых есть флажок, и где автобус так-таки останавливается. Не знаю, почему. Лично я бы выбрал без флажка и где-нибудь в тупике, беспокойства меньше. Так или иначе, выражение «перенесли остановку» зачастую означает еще и то, что какой-то бомж, без санкции соответствующих органов, стырил флажок у соседа и водрузил над своей «конторой». В таких случаях справедливость, как правило, скоро торжествует. Отличительный знак возвращается на место, а нарушитель подвергается всеобщему порицанию и наказанию в виде обязательных работ. Работы состоят обычно в покраске собственной и двух соседних остановок вонючей краской, оплаченной из средств городского бюджета. Не знаю, где как, но в городе Неудовлетворенном, и особенно на улице Вздохов, разные интриги и спекуляции, связанные с положением остановочных флажков бесконечны. Прямо нездоровый какой-то ажиотаж. Бомж Гаврило, например, смутно с далекого младенчества помнит времена, когда никому и в голову не приходило решать «квартирный вопрос» бесприютных скитальцев таким образом. И остановок в городе нормальное количество было. Только не хватало на всех. Но их семейство прочно держало за собой одну, возле центрального парка. Там теперь Настя живет. С тремя своими собаками. Но дело не в Насте и не в собаках, а в том, что Гаврило, небезосновательно считая себя старожилом, заслуженным и достойным привилегий, присвоил флажок с остановки круглосуточно спящего алкаша Петровича. Во время воспитательной покраски к нему подошел молодой, недавно обосновавшийся в городе бродяга Королёв, и попросил Гаврилу выкрасить не соседнюю, как положено, остановку, а его, досель заброшенную, ржавую, через четыре влево. Обиженный на весь мир Гаврило и головы не повернул в сторону «молокососа» Королёва. Пробурчал только: «по закону, так по закону». Королёву, в сущности, флажок был не нужен, он позаимствовал его исключительно ради покраски своего нового пристанища. Но вот сосед Королёва, Беспопутов, не соизволивший встать со своей скамьи в процессе окрашивания, так нанюхался, что забалдел. Пристрастившись к «красочному» кайфу, Беспопутов повадился похищать флажки регулярно. При чем, проявив известную долю хитрости, цеплял их не на свою каждый раз остановку, а на разные соседние и просто потом приходил понюхать. Гаврило же, усвоив бюрократический порядок стал писать во все инстанции слёзные, гневные, назидательные, даже трогательные, смотря по настроению, письма с просьбой уважить его как ветерана и перенести флажок туда, где ему до́лжно быть согласно закону не писанному, но единственно справедливому. Он и подписи взялся собирать у окрестных жителей, дескать, общественность требует, ради блага народного, остановку к Гавриле перенести. Я, конечно, подпишу, сказал модельер Красавцев, мне не жалко. Не знаю, правда, насколько моя подпись поможет делу. Я здесь без году неделю.
– Эмигрант. – Посочувствовал Гаврило.
– Да, знаете ли. – Смутился тоненький Красавцев. – Никак не привыкну здесь.
– Политический? – Дохнул густым перегаром бомж на своего субтильного собеседника.
– Угадали. То есть в некотором роде. Там, где я жил, видите ли, стало непринято и даже опасно быть таким…
– Мне ясно. – Перебил Гаврило. И весьма сдержанно рыгнул, деликатно прикрывшись ладошкой.
Красавцев усомнился в полной ясности меж ними, но уточнять ничего не стал. А предложил Гавриле воспользоваться своей ванной и принять в дар кое-что из одежды.
– Коллекция прошлого сезона, сильно устаревшая, но вещи все добротные и стильные вполне.
Новый образ довершили стрижкой волос, усов и бороды. Старожил оказался вовсе не старым, весьма привлекательным мужчиной. Многие прохожие останавливались, заговаривали с ним, интересовались, куда подевался Гаврило, а заодно и к фасончикам приглядывались.
Вскоре выяснилось, что все коллекции Красавцева устаревают очень быстро. Сразу практически, как появляются на свет.
Теперь пассажиры проезжающих мимо Гаврилиной резиденции автобусов громко требовали притормозить. А Гаврило уж знает: пройдется так и эдак, руку поднимет, ногу выставит вперед, то распахнет пиджак, то наоборот, застегнет на все пуговицы.
Флажок он получил. Вместе со званием иконы стиля и живой достопримечательности города. Многочисленные экскурсии к дому Надежды в обязательном порядке включили и посещение «модной остановки». А когда Красавцев еще и духи изобретать взялся, для придания целостности каждому образу, с Гаврилой все стали обниматься, фотографироваться, замучили прямо. На водку только что тратиться больше не нужно, а то бы отказался Гаврило от этих духов к чертовой матери.
Больше всего Красавцев стал бояться, что Гаврило женится. Ведь женская одежда у него получается гораздо хуже. Совсем не получается. По крайней мере, Красавцев так считает. По ночам ему снятся кошмары: на подиуме стильный ароматный Гаврило и рядом страшная оборванная Настя со своими тремя собаками. В холодном поту модельер просыпается, бледными губами шепча: «Боже мой! На собак я вообще не шью».
Тем временем бомж ни о чем подобном и близко не помышляет. Пристрастие к женщинам давно заслонил собой хронический простатит. А собак он недолюбливает с детства. Облагороженный снаружи, Гаврило и мыслей преисполнился самых благородных. Смутное желание, томившее его еще в юном возрасте, вновь воскресло. Гавриле захотелось совершить подвиг. Только теперь невнятная бесформенная греза, давно забытая, возродившись, приобрела вполне конкретные очертания. Подвиг должен быть во имя и во спасение. Эта формула так Гавриле понравилась, что лежа на лавке своей, он слегка приподнялся, опершись на локоть; и слегка же протрезвел. Во имя человека, благородного и бескорыстного, впервые за долгую трудную жизнь принявшего искреннее участие в никому не нужном бомже с заброшенной остановки. А равно и во спасение вышеозначенного человека. «Я непременно должен его спасти». – Гаврило аж затрясся в нетерпении. Только как осуществить? Если спасать, так по-настоящему. От реальной угрозы, серьёзной опасности, не от пустяков каких-нибудь. Скажем, вытащить из-под колес лихача, или, оттолкнув, принять на себя удар падающего с крыши тяжелого предмета, или от разбойников защитить. Очень это было б хорошо. Только где ж их взять-то, разбойников? Нет, разумеется, лихие люди есть. В стране Упущенных Возможностей отморозков хоть отбавляй. И город Неудовлетворенный по криминальной обстановке один из самых неблагополучных. Только вот улица Вздохов – тишайшая, спокойнейшая в мире улочка. Никогда ничего ужасного на ней не происходит. Днем потолкутся немного туристы возле известного дома, а теперь еще и около Гаврилы, и расходятся. Остальное время тишь да гладь. Скучища. К тому же Красавцев, как на грех, почти безвылазно дома сидит. Сходит в магазин, что нужно купит, и строчит на машинке сутками. Или из колбочки в колбочку духи переливает. Кто ж на него нападет? Прикидывал Гаврило и так и сяк, отказаться невозможно. Что за нелепая отговорка в самом деле: подвига я не совершил, потому, что случая подходящего у нас на улице вовек не дождешься. Бомж решил не ждать от природы милостей, а поставил задачу взять их самому. Для этого в первый раз в жизни он сел в автобус на своей остановке и доехал до самого городского центра. Бульвар Роковых Ошибок в любое время суток кишмя кишит разной нечистью. Там Гаврило истратил все свои сбережения до копейки. Благо скопленная за всю жизнь пустяковая сумма хорошо пополнилась в последние дни пожертвованиями от желающих с ним сфотографироваться. Назад, к своему месту пришлось идти пешком, но дело того, несомненно, стоило.
В назначенный для подвига вечер, в сумерки Гаврило подошел к токсикоману Беспопутову, и вручив ему свой флажок, попросил зайти на квартиру Красавцева, в доме три, в мансарде, и сказать, что ровно в полночь на соседней улице будут бархатом из-под полы торговать. Тончайшим, дефицитным, всех расцветок. Обалдевший Беспоппутов по ошибке сунул флажок в держатель на Гаврилиной же остановке, но во всём остальном не подкачал, передал, как учили. В начале двенадцатого Гаврило улегся на лавку свою, сделал вид, что дрыхнет без задних ног. Для полноты картины огромный флакон из-под духов в головах поставил. Лежит, значит, притворяется, а сам ни жив ни мертв от напряжения. Вдруг сорвется затея? Слышит, цок-цок, потопывает кто-то по асфальту. Глянул краешком глаза – он, Красавцев. Хрупкий такой, испуганный. Ёжится зябко – не любит ночью ходить. И правильно делает. Такого ведь всякий может обидеть. Сердце Гаврилы тяжело забу́хало. Из кустов навстречу модельеру вышли двое и преградили дорогу.
– Ты что это такой? – сказал один.
– Мы таких не любим, – сказал другой.
– Терпеть не можем, – подтвердил первый.
Несчастный Красавцев дрожащим голосом, но сохраняя самообладание старался уговорить парней идти своей дорогой. Куда там! Это их лишь раззадорило. Посыпались оскорбления, а за ними тычки и толчки. Тут уж Гаврило не вытерпел, и так слишком долго держался. Вскочил.
– Вы чего, гопота, пристали к нему?
– А что, не видишь, он какой?
– А мне плевать, какой он. Это друг мой, ясно?
– Ах, и ты такой же!
Драться пришлось всерьёз, без дураков. Подвиг, так подвиг. И Гавриле здорово досталось. Гопники разбежались, а заплаканный Красавцев уселся прямо на землю и голову бомжа к себе на колени положил.
– Больно, Гаврик?
– Ничего.
– Ты сразу не вставай, полежи немного.
– Угу.
– Слушай, я давно хотел предложить тебе, боялся только, что не так поймешь, приходи ко мне ночевать, а хочешь, на совсем оставайся. Места у меня на чердаке полно. Ты же знаешь, я специально там поселился, чтобы и квартира и мастерская.
– Знаю.
– Так что же, придешь?
– Не. В морозец разве забегу погреться. Шуб-то ведь не шьешь?
– Из искусственного меха шью. Очень тонкие. Но я тебе во всякую погоду рад.
Красавцев помог Гавриле встать, довел до остановки, уложил как можно удобнее. Поуговаривал еще пойти в квартиру ночевать. Гаврило отказался. Суть подвига не в этом состояла. Он закрыл глаза, сказал «иди домой». Красавцев ушел. Минут через пять зажглось чердачное окно в доме номер три. Гавриле его отлично видно со своей остановки.
К чему я рассказал всё это? В чем заключается мораль? Просто так, никакой морали. Два человека думают теперь друг о друге. Они почти чужие, даже чуждые, но каждый лелеет в душе ощущение, что он не один. Хоть и живет на улице Вздохов, в городе Неудовлетворенном, в стране Упущенных Возможностей.

Обсуждение закрыто.