Большой секрет для маленькой



Я всегда оправдывал себя тем, что делаю это исключительно за деньги. Такой легкий способ заработать на непредвиденные расходы еще на первом курсе для себя открыл. С женщин, всем известно, гусары денег не берут, так что пусть извращенцы расплачиваются по полной программе. А Лёва вообще постоянный клиент и в последнее время чуть не единственный. Ладно, хватит оправданий. Перекинулись с ним парочкой смсок, как обычно договорились вечером у него дома встретиться, и всего делов. Чего тут рассусоливать? Помнится, матушка одного моего приятеля, говаривала: «дурное дело не хитрое», правда она нас от ранних гетеросексуальных связей таким образом предостерегала. Мы еще в толк взять не могли, отчего это с девушками дурное?
У Лёвы пятый этаж, я обычно поднимаюсь по лестнице. Не знаю почему, такая уже сложилась традиция, практически ритуал: я поднимаюсь, он открывает дверь без звонка. Вот и сейчас откроет… Точно. И молча, как всегда, мы обнимаемся прямо на пороге. Пальцы сами собой, помимо воли начинают ощупывать, перебирать его косточки: лопатки, рёбра, позвоночник. Года два я знаю Лёву, а всё в голове не укладывается: сорокалетний… язык не поворачивается назвать это хрупкое существо «мужик», скажем так, взрослый человек страдает анорексией – недугом девочек-подростков.
Он провел рукой по моим ягодицам; так деликатно, без лишней суеты решается вопрос оплаты. В заднем кармане джинсов потом обнаружится небольшая пачка купюр, сложенная вдвое. Но это потом, когда я выйду отсюда. Из этой жарко натопленной тремя обогревателями духоты, буквально набитой восточными благовониями, так, что воздух, кажется, приобрел здесь некое новое агрегатное состояние, не газообразное, а ватное, что ли…
Лёва потерся своим лицом о моё, кстати, щека у него абсолютно гладкая, от недостатка ли кальция щетина не растет или генетика такая?
– Тише только, ребенка не разбуди.
– У тебя ребенок?! Где взял? Непорочное зачатие?
– Тише, говорю тебе. Не баси. Артистку Муждабаеву знаешь? Её девочка. Не с кем было оставить.
Он развернулся, зашаркал ногами вдоль длинного коридора. Сердце моё слегка шевельнулось в груди – какой-то он сегодня совсем уж слабенький. Хоть сейчас в фашистский концлагерь, там за своего бы приняли.
– Муждабаева? Имя вроде бы на слуху, а так в лицо не помню.
– Темнота – друг молодежи! Она у нас звезда! Из телевизора не вылезает, в сериалах через один снимается.
– И няню при этом позволить себе не может.
– Уволилась няня, а бабушка заболела, а ей на гастроли срочно. И вообще не умничай, просто звук приглуши и всё.
– Не обижайся, – заговорил я почти шепотом, – ты как вообще себя чувствуешь? Выглядишь что-то не очень.
Он пожал плечами, мол, смысла не видит в светских беседах о здоровье и предложил: «Разденешься?».
Так нежданному гостю предлагают пальто в прихожей снять – с сомнением, вежливо, ненавязчиво: «Разденетесь? Пройдете в комнаты? Или дальше пойдете, куда шли? Выбирайте, воля ваша». Но у меня, понятное дело, выбора никакого. Стянул футболку, сбросил джинсы, трусами и носками всю эту небольшую кучку одежды «присолил».
– Идеально! – выдохнул Лёва.
Не то, что не скрывая, а несколько даже форсируя восхищение моей фигурой.
– Ладно! Не смущай меня!
– А ты не смущайся. Знаешь ведь сам, что красивый.
Собственно «работа» с Лёвой недолгая и не сложная. Это тщедушное тельце слишком быстро выбивается из сил, наслаждаясь скорее чужим наслаждением. В общем Лёве много не надо. Такое впечатление, что все его плотские потребности методично переходят в мир нематериальный скоро совсем туда уйдут. У меня заныло в груди, когда я подумал: «и он вместе с ними». Я обнял его, прижал покрепче, но тут же ослабил хватку. Всегда боюсь ему вред причинить ненароком.
– Нет, нет, не отпускай. Так хорошо было.
Я снова прижался, но теперь не так уж сильно.
– Слушай, а ты откуда знаешь её?
– Кого? Алину?
Тут я вспомнил, что точно Алиной зовут эту Муждабаеву и даже лицо перед глазами всплыло: остренький подбородок, большие тёмные глаза.
– Угу, звезду экрана.
– Учились когда-то вместе. И работали. В театре.
– В театре?! Ты тоже играл?
– Играл, играл. И заигрался. Ты есть хочешь?
– Ну-у… если только с тобой за компанию.
– Слушай, давай без фокусов, – психанул Лёва, – я тебя нормально спрашиваю, будешь есть, или нет?
Что-то такое я, кажется, слышал на лекциях, что анорексики любят кормить. Хотя у Лёвы, по-моему, такая стадия, когда он на еду смотреть без отвращения не может. В общем, чёрт его разберет. Насколько я знаю, периодически он начинает пухнуть с голоду или, вовсе лишившись сил, не может встать с постели, тогда ложится в больницу месяцев на восемь. Вот пусть там его и лечат, а я здесь совсем по другому поводу.
Словом, я тоже психанул, не всерьёз, разумеется, понарошку:
– А чего ты спрашиваешь? Голодный студент откажется разве? Нашел тоже что спросить.
– Не сердись, пожалуйста, – Лёва примирительно погладил меня по спине, – не обращай внимания. Я отдохну немного, посплю, а ты иди на кухню, угощайся там, чем захочешь. Алина продуктов притащила лет на десять, наверное, вперед.
«Для тебя, надо полагать, на все тридцать» – подумал я, но не сказал. Натягивая обратно свои тряпки, всё прикидывал, старался сочинить что-нибудь хитрое, дабы заставить Лёву принять участие еще и в гастрономической оргии. Но ничего достойного так в голову не пришло. Может быть позже? Он и вправду очень устал.
Босыми ногами прошлепал на кухню. Да! Еды тут всевозможной если не лет, то человек на десять точно. Что если Лёва просто не в состоянии сюда войти, пока всё это изобилие не будет уничтожено? В таком случае нужно постараться. Щедро нарезав толстыми ломтями батон ветчины, я сделал себе сендвич-наоборот, положив между двумя мясными кружочками один хлебный квадратик. Откусил чуть не половину сразу и соком прямо из пакета запил. И едва не захлебнулся, услышав откуда-то снизу пронзительный писк:
– Это мой сок! Моя мама его мне-э купила!
Опешив, я протянул покорно руку с пакетом.
– Так нельзя пить! Нужно наливать в стаканчик! У меня дома специальный есть стаканчик для сока, там клубничка нарисована, а здесь только чашечки, вон там, высоко, я не достану.
Девочка указала пальчиком на кухонный шкафчик, подвешенный к стене. Я раскрыл его.
– Какую тебе? Выбирай.
Занятно, эта маленькая голубоглазая блондинка вовсе не похожа на свою мать. Если б я не знал неплохо Лёву и все его обстоятельства, то скорее подумал бы…
– Вон ту, детскую, с зайчиком!
На «детской» кружке был нарисован символ журнала «Плейбой», но я достал не колеблясь, поставил на стол и сока до краев набузовал. Малышка взяла её двумя руками, выпила половину, отдышалась и потребовала:
– Долей!
– Не лопнешь?
– Это мой сок!
– Твой, твой, успокойся.
Я снова наполнил кружку. Она опять обхватила сосуд всеми десятью растопыренными пальчиками, но пить не стала, а понесла из кухни тихонько, стараясь не расплескать.
Жадноватый какой-то ребеночек, подумал я и принялся дожевывать бутерброд, пока и его не отняли. И снова чуть не поперхнулся, когда она прибежала с пустыми руками, восторженно вытаращенными глазёнками и сообщила заговорщицким шепотом:
– На стульчик поставила возле кровати. Проснется – может быть попьёт.
Я закивал, заулыбался, кажется, довольно глупой улыбочкой. А из глаз чуть слёзы не брызнули. Откуда это в ней? Такая трогательная забота. И похоже на некоторую опытность в обращении с больным. По-видимому, она кому-то подражает. Но кому? Неужели матери? Я раньше Лёву совершенно иначе воспринимал. Думал, так – одинокий неприкаянный доходяга. И свои визиты, откровенно говоря, считал чем-то вроде благотворительности. А он что же? Дорог артистке Муждабаевой? Возможно ещё кому-то? Тогда почему не лечат его как следует? Почему позволяют доводить себя до такого состояния? Впрочем, никакого права рассуждать об этом я не имею.
– Вас как зовут? – спросила девочка, – меня Катюша.
– А меня Андрей.
– Пойдемте на улицу погулять?
– Поздно уже. Тебе спать пора.
– О, здесь так душно, – она закатила глазки, картинно приложила запястье ко лбу и пальчики изящно вперед выставила.
Вот умора. Истинная дочь актрисы. Но дышать в квартире действительно нечем, это правда. В конце концов, плохого не будет, если я выведу её на воздух, хоть на полчасика. Крепче потом уснёт.
– Ладно, собирайся.
– Я уже. А курточка и туфельки в прихожей.
Когда от Лёвы на улицу выходишь, это всегда как будто в иной мир вступаешь, точнее наоборот, вырываешься из иного мира. Мы с Катюшей дружно набрали полные лёгкие вечернего майского воздуха, в меру прохладного, свежего-свежего, вкусного-вкусного. Побрели потихоньку вдоль дома, длинного бесконечно. Она доверчиво протянула мне свою ручку. Я взял. Никогда в жизни я не держал за руку такого маленького ребенка. Разве что когда сам был в том же возрасте.
– Слушай, сколько тебе лет?
– Пять с половиной.
Ну, разумеется! Эта половина весьма существенное дополнение.
– А вам сколько?
– На двадцать больше.
– Это сколько?
Очень странное ощущение овладело мной. Скорее совокупность ощущений. Во-первых, лёгкая иллюзия нереальности происходящего. Точно сон наяву, или параллельная вселенная, в которой я вдруг очутился, а жизнь-то моя здесь совершенно иначе сложилась. И вот, как раз, во-вторых, уже более мощная иллюзия причастности. Идём мы с этой девочкой по улице будто не чужие, будто имеем друг к другу какое-то отношение. И люди смотрят на нас и думают (или нет?) ну, естественно думают, что есть у этой парочки собственная история, целая полноценная жизнь. И что угодно можно вообразить по этому поводу, любые строить догадки. И нет у меня ни малейшего желания эти их догадки опровергать. Но есть еще и в-третьих: опустошение, разочарование, неудовлетворенность. Ведь я же знаю прекрасно, ума же не лишен, что первое и второе – всего лишь иллюзии, за которыми нет ничего. И вообще у меня ничего толком нет в этой жизни. Ни отношений серьёзных, ни привязанности настоящей, двадцать пять скоро, а всё как мальчик живу, студентик – ни забот, ни хлопот.
– Вы Лёвочкин любимый друг?
Во даёт девочка! Прямо мысли читает.
– Нет. К сожалению, нет.
– К сожалению, – она тяжело вздохнула. – Мама говорит, что если бы у Лёвочки появился любимый друг, он скоро бы поправился.
– Возможно, она права. Слушай, давай вернемся, а то проснется он, увидит, что тебя нет, перепугается.
– Дойдем до площадки, пожалуйста! Я вам кое-что покажу.
– М-мм хорошо. А далеко это?
– Нет, совсем близко!
Тут она резко вырвала свою ручонку и побежала. У меня внутри прямо похолодело всё – не дай бог потеряется, упадёт, под машину подвернется. Ужас! Поспешил за ней следом.
Детская площадка старенькая, ни чем не примечательная, разве что качели (деревянное бревно, обточенное в виде двух крокодилов) обращают на себя внимание. Катюша тут же уселась с одной стороны, а с другой я догадался, ногой покачал.
– Ну как? Довольна? Возвращаемся теперь?
– Подождите, есть один секретик!
Она метнулась к песочнице, выудила оттуда забытую кем-то формочку. Побродила немного с задумчивым видом, потом сама себе кивнула и принялась расковыривать землю возле одного из столбиков деревянной ограды, а через пару минут к моему удивлению извлекла на свет металлическую коробку из-под чая, сделанную в виде плоской шкатулки.
– Хотите посмотреть?
Еще бы я не хотел, да в общем и деваться, вроде бы, некуда. Покопавшись в бантиках, цветочках, мелких игрушечках от Киндер-сюрприза, Катюша из-под них достала какую-то замызганную бумажку:
– Вот!
Я взял у нее, развернул. Это было нечто вроде афиши, небольшая только, формата приблизительно А4, но напечатана профессионально, в типографии. Похожие вывешивают в киосках, где билеты продают. А эта, может быть, висела на стенде театрального училища? Потому что красовались на ней двое, нет, трое подростков, третьего, собственно не было, часть изображения безжалостно оборвана. А те, что остались – совсем молоденькая девочка Алина Муждабаева – для тех, кто не узнал, подписано, и рядом с ней полнощёкий, румяный юноша с ужасно добрым, почти безвольным лицом. И тут вот точно подпись не лишняя – Лев Ненарадов. Оба они в театральных костюмах и оба смотрят не в камеру, а туда, на третьего, который теперь оторван. С нежностью смотрят и явно неподдельной.
– Это мама, а это Лёвочка, – стала объяснять Катюша, поглаживая каждого пальчиком.
– А здесь кто был? – Я дорисовал в воздухе недостающую часть листа.
Девочка страшно смутилась, аж голову в плечи втянула.
– Я не знаю, но я догадываюсь.
И примолкла. Я не стал выпытывать, о чём она там догадывается, помог упаковать и закопать обратно коробку. По дороге назад не разговаривали. Каждый думал о своём. Представить не могу, о чём Катюша. Лично я, каких только не делал предположений относительно Лёвы, Алины, их юных лет, перипетий и трагедий. И, скорее всего, не приблизился ни на йоту к истине. Поскольку одно дело моё воображение, а другое – их насыщенная страстями жизнь. Что тут скажешь – богема.
Вернулись мы как раз вовремя, или наоборот, в самый неподходящий момент, я так и не понял толком. Короче говоря, в минуту нашего появления Лёва стоял на кухне и запихивал в рот, почти не жуя, один из тех толстенных кусков ветчины, которые я давеча нарубил.
«Ух ты! Он ест», – подумалось мне, но мысль оборвалась, не успела завершиться радостью, потому что услышал, как ойкнула моя более опытная спутница, и увидел выражение его лица, которое прямо на глазах перекашивалось в страдальческую гримасу. Лёва, зажав рот, ринулся в туалет, на ходу пробурчав сквозь ладони: «уведи её». Но я стоял словно пригвожденный к полу и заворожено слушал, как он давится, впервые осознавая себя настолько беспомощным и бесполезным. Катюша потянула меня за руку, повела как ослика на веревочке, приговаривая тоненько: «пойдем, пойдем». В миниатюрной комнатке, отведенной временно под детскую, я худо-бедно пришел в себя. Раскрыл окно, чтобы ребенок окончательно не задохнулся, велел ей укладываться, уверил, что о Лёвочке позабочусь.
Он лежал на широкой кровати, свернув калачиком свои косточки, укутанный в толстый шерстяной плед.
– Я не нарочно, честное слово. Раньше специально рвоту вызывал, хотелось, знаешь, как-то освободиться от этой тяжести внутри. А теперь организм сам по себе ничего не воспринимает.
– Конечно! И не воспримет. Разве так можно? Тебя же, наверняка учили: маленькими порциями, маленькими кусочками, маленькими глоточками. Понемножку, потихонечку.
– Знаю, знаю. Я виноват.
– Брось, не казни себя. Погоди, я тебе сейчас водички принесу минеральной…
– Вот, попей, не торопись только. Слушай, может в больницу? Давай, а? За девочкой я присмотрю, без проблем. Понимаю, постороннему человеку страшно доверить, но если безвыходное положение…
– Нет! Только не в больницу. Это всё равно что в ад раньше времени.
– Ладно, ладно, успокойся. Попробуем сами справиться. Ты ведь знаешь, я на врача учусь. Почитаю, поспрашиваю, в общем, выясню что смогу. Что-нибудь глядишь да получится. Постарайся поспать еще немного.
Засыпая, он поискал мою руку, зарылся в ладонь лицом и прошептал:
– Ты не посторонний, Андрюша. Не посторонний.

Обсуждение закрыто.